ArtDocFest: обсуждение с авторами конкурсных фильмов «Морфология» и «Кровь»


Main_foto-grey

После показа в рамках конкурсной программы фестиваля Артдокфест фильмов "Морфология" и "Кровь" режиссеры Инна Лесина (Москва, Мастерская Марины Разбежкиной) и Алина Рудницкая (Санкт-Петербург) по традиции встретились со зрителями и коллегами. Из получившегося разговора можно узнать: как были задуманы фильмы и как это отразилось на их названиях, несколько версий того, для чего нужно черно-белое изображение, а также то, что объединяет эти фильмы (помимо того, что оба они через несколько дней были награждены).

ВОПРОС: Инна, герой ваш каким образом появился, давно ли вы его знаете?

ИННА ЛЕСИНА: Героя я знаю очень много лет, это друг моего папы. Просто созрел такой момент, когда я поняла, что хочу снять именно об этом человеке. Он заведующий морфологическим корпусом и я просто предположила, что если такой человек как Сергей Ефимович возглавляет морфологический корпус, то там должно быть очень много жизни. И у нас были дебаты на тему того, что в основном наверно все патологоанатомы - они такие и это какой-то собирательный образ. Я не могу сказать, что знала много патологоанатомов, но знала нескольких. Они далеко не все такие жизнелюбивые. Таким образом я пошла в морг искать жизнь, потому что этот человек полон жизни.

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Чего ради вы за это взялись? В мире так много прекрасного, там много интересного. Твой ответ меня не удовлетворил: «там много жизни». Это не то.

ИННА ЛЕСИНА: Я, честно говоря, не снимала чтобы мой ответ мог вас удовлетворить. Я шла туда снимать... Для меня прекрасен этот человек. Если бы он был пекарем или библиотекарем, я бы пошла туда, но он, слава богу, патологоанатом и поэтому я пошла снимать туда.

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Единственный врач, которому я доверяю.

ИННА ЛЕСИНА: Вы знаете, да, тот город, в котором он работает, по честности диагнозов тоже доверяют только ему. И я туда шла не за смертью, ни за каким-то эпатажем, который не нужен ни мне, ни зрителю. Этот человек для меня прекрасен. В нем и любовь, и мудрость, и жизнь.

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Я сформулирую по-другому. Ты сняла кино о предельной вещи: о смерти, о загадке смерти, которая разрешается руками этого человека. Что ты будешь делать дальше? Ты прикоснулась к последнему, что дальше?

ИННА ЛЕСИНА: Вы имеете в виду, что снимать или как жить?

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Как снимать.

ИННА ЛЕСИНА: Слушайте, я не помню так чтобы...

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: То есть для тебя это так: сняла и забыла?

ИННА ЛЕСИНА: Нет, вы сейчас занимаетесь интерпретациями. Я ничего не «сняла и забыла». Видимо еще меня волнует тема смерти, что я не скрываю, и, естественно, я второй и третий раз в морг не пойду. Для меня есть большая разница: я, как Инна Лесина не стала, знаете, в какое-то утро, выпила кофе и погуляла с таксой и поняла что надо пойти в секционную, что-то я всю жизнь мечтала. А как режиссер — это другое состояние и для меня это не одно и тоже. Поэтому я еще раз не пойду снимать туда фильм о смерти. Ее очень много везде. Поэтому я не ставлю своей задачей обязательно снимать смерть и для меня здесь очень много жизни. Хотя оно и происходит чисто внешне в рамках смерти. Если я ответила на ваш вопрос.

МАРИНА РАЗБЕЖКИНА: Женя, на счет того, что Инна... это курсовая работа, снятая через три месяца после начала учебы. Сейчас снят другой фильм, которым она будет защищаться, о человеке, который занимается проблемами смерти, но он не патологоанатом. Она опять сняла о смерти, о человеке, который хочет выскочить из этой смерти.

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Я понимаю. Недавно как-то вдруг до меня дошло, что все мой картины - о разнообразии одиночества. То есть у каждого человека так или иначе есть своя тема.

МАРИНА РАЗБЕЖКИНА: Пока ее тема — смерть, как попытка справиться, понять, что с ней, и можем ли мы с этим справиться.

ВОПРОС: Вопрос режиссеру "Морфологии". Скажите пожалуйста, почему начало фильма у вас такое? Ракурс немного искривлен набок: мы смотрим через дверь в коридор и видим вдалеке силуэты непонятных людей тоже около какой-то дальней двери. На ваш взгляд, в чем продуктивность этого эпизода?

ИННА ЛЕСИНА: Да, это в самом начале, по-моему третий или четвертый эпизод. Дело в том, что в морге очень своеобразный кодекс чести: меня пустили в секционную, мне можно было снимать все абсолютно. Мы еще не сняли одну сцену, которую для меня было очень важно снять, я просто не дождалась, уже уехала оттуда — косметика. У Сергея Ефимовича своя методика, это очень важно. Это важно любому человеку и естественно важно родственникам. Я ждала этого момента, но я не дождалась. К чему я это говорю? Морфологический корпус соединен с обрядовым залом и естественно родственники приходят туда и в этом непонятом мной до сих пор кодексе чести нельзя снимать как непосредственно тело человека в одежде вывозят и везут туда. А мне нужен был очень эпизод, но Сергей Ефимович, который пускал меня везде, вдруг сказал «не надо». И я не могла ослушаться, поэтому я просто пошла на хитрость: я взяла камеру, я ее не держала, повесила ее набок, и когда они вышли, я подняла руки, чтобы показать, что ничего нет. Он не очень удобен для восприятия, я понимаю, я его очень сильно сократила, по-моему он там 6 секунд. И, понимаете, они его вывозят почему-то все, почему бы не сделать это санитару? Тело вывозят почему-то 3 патологоанатома, 2 санитара, вот это мне было непонятно, но они выходят так к каждому телу, поэтому я просто хотела это показать.

ВИКТОРИЯ БЕЛОПОЛЬСКАЯ: С моей точки зрения у вас, девушки, очень концептуальное кино. Его восприятие очень зависит от названия. Именно слова. Не думали ли вы, что для документального кино это большая ловушка? С идеологией деятельности Марины Александровны в этом смысле вы разошлись. То есть если этот ваш фильм назвать, например, «Привратник»...

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Харон!

ВИКТОРИЯ БЕЛОПОЛЬСКАЯ: … то он будет восприниматься совершенно иначе? Как вы относитесь к тому, что слишком много восприятия зависит от того, как вы называете картину? Не входит ли это в противоречие с вашими... думаю, что у вас, Алина, как человека питерской школы, не входит, а у вас, Инна?

ИННА ЛЕСИНА: Не входит ни на одну секунду. Причем, Марина Александровна никакого отношения не имела к названию. Название придумала моя подруга Алла Максимова, поставив перед фактом меня, а я — Марину Александровну. Я действительно благодарна, потому что оно мне кажется очень подходящим. Я туда шла за жизнью и я ее получила. В этом может быть какая-то игра слов, но по сути в этом для меня никакой игры нет, потому что я не во что не играла.

МАРИНА РАЗБЕЖКИНА: Отделение называется «морфологическое».

ИННА ЛЕСИНА: Да, морфологический корпус.

МАРИНА РАЗБЕЖКИНА: Поэтому это абсолютно фактическое. Дальше мы может воображать все, что угодно в зависимости от нашей способности разговаривать с другими пластами. А может и не воображать, если не хотим этого. Это просто название.

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Название, как правило, отражает уровень понимания режиссером того, что он сделал. А то, что он сделал, может оказаться гораздо больше, чем то, что он понимает. Это ловушка колоссальная. У тебя на самом деле кино больше, чем они про него понимают.

ИННА ЛЕСИНА: Тогда у нас есть перспектива.

МАРИНА РАЗБЕЖКИНА: Но если название будет больше, чем кино, отражая понимание, то вот здесь и есть ловушка. Мне кажется, оба названия нейтральны. Дальше вы можете что угодно придумывать, в зависимости от того, любите ли вы розы или какие-то другие цветочки. Мне кажется: абсолютно точно, сухо, документально названы оба фильма.

АЛИНА РУДНИЦКАЯ: Я согласна, потому что идея была, естественно, показать не совсем станцию переливания крови, а показать вообще срез сегодняшней жизни в России. И мне показалось как режиссеру, что лучше всего это именно станция переливания крови и люди, которые сдают кровь. Это в общем-то кровь нации. Поэтому кровь - «Кровь». Все. Других названий в этом фильме нету.

ВИКТОРИЯ БЕЛОПОЛЬСКАЯ: А Сережа Винокуров, соавтор сценария и монтажа, сказал мне на ваших глазах, что картина черно-белая, потому что это своего рода отсылка к кино 60-х, потому наша страна погружается явно в прошлое, в то прошлое, где человек не значил ничего. Для меня, когда я смотрела фильм в первый раз, было важно не то, что он черно-белый, а то, что он серый. А он мне говорит, что за этим стоит не ваше желание отразить нашу реальность, а ваша попытка дать ей оценку. Действительно так?

АЛИНА РУДНИЦКАЯ: У каждого человека есть свои ощущения от этого фильма. Премьера была в Амстердаме и оказалось в зале половина медицинских работников, которые потом подходили и меня приглашали на станцию переливания крови в Голландии. И я даже пошла. Действительно, хорошие условия... Для меня это скорее всего способ уйти от такого реализма. Когда я снимала фильм оператор мне постоянно говорил: «мне нужно воды, я не могу снимать». И мне постоянно приходилось его отпаивать. И чтобы уйти от такого натурализма, я пошла на черно-белое. Конечно, было очень много споров. Кто-то мне говорил, что надо картину делать цветной и так далее, но в общем-то конечно это черно-белая картина для меня. Потом даже какие-то возникли ассоциации, что кровь, когда она черная, становится нефтью. Поэтому там много смыслов.

ВИКТОРИЯ БЕЛОПОЛЬСКАЯ: Когда я смотрела в первый раз, я ждала, что наступит какой-то острый момент и она потечет красная, что будет такое анимационное включение одного цвета. Вы избежали...

АЛИНА РУДНИЦКАЯ: Конечно, это безвкусие просто. Нет-нет-нет. Это черно-белый фильм.

МАРИНА РАЗБЕЖКИНА: Мне кажется он светло-серый, что пластически очень красиво. Режиссер работает на пластику и это главное и первое. А потом начинаются всякие рефлексии по этому поводу.

АЛИНА РУДНИЦКАЯ: Мне вообще казалось, что мои картины о поисках любви. Да, несмотря на такие условия, но люди хотят жить, они любят жизнь, то есть как раз очень позитивные.

ЕВГЕНИЙ ГОЛЫНКИН: Кино — это всегда... вот как театроведы говорят: есть пьеса, есть сюжет, есть фабула, а есть жизненная основа действия. Это гораздо... чуть больше, чем история.

АЛИНА РУДНИЦКАЯ: Для меня кино — это как рассказать простым языком об обычных вещах. Вот мне кажется, что у нас очень схожие фильмы: как найти настоящее в обыденной жизни. И это для меня главное.

ИННА ЛЕСИНА: У меня полностью вся кровь, которая во мне есть, она перелита. Меня оперировали в семь лет, у меня был очень тяжелый порок сердца. Если бы не было людей, которых сняла Алина, меня бы тоже не было. Перелита полностью кровь. Поэтому для меня это в какой-то степени очень личный фильм, хотя смотреть мне было очень тяжело.

15 декабря 2013




Мероприятия
АртДокФест
Фильмы по количеству сеансов